Сергей Стратановский — главный долгожитель своего литературного поколения, один из немногих активно работающих авторов ленинградского андерграунда 1970-х. В этой книге — его избранные стихи за 50 лет: от сумрачной бессобытийности застойного подполья до безжалостных текстов последних лет, по большей части посвященных войне на Украине.

Стратановский советского времени был поэтом-мыслителем, увлеченным Федоровым и Кьеркегором, большими, подчеркнуто старомодными темами: личность и история, божественная власть и человеческая дерзость, вера и знание. Он был классическим ритором. Романтические средства — ирония, сомнение, стилизация — превращались для него в такие же высокие риторические приемы, элементы выверенной конструкции. Для этой позиции требовалась отрешенность от дня сегодняшнего. Современная реальность присутствовала в стихах Стратановского, но скорее как материал для иллюстрации. Попадая в философический кубок, слова советского мира — заводы и прорабы, стеклотара и компьютеры — работали как приправа, слегка меняющая цвет, но не смысл.

В 1990-х случился неожиданный поворот. Стратановский стал писать, черпая сюжеты из последних выпусков новостей, стихи быстрого реагирования, какие редко позволяют себе большие поэты. Чечня, финансовые пирамиды, бандиты, политики, звезды, гнусный и жалкий богооставленный мир насилия и лицемерия. В следующем десятилетии параллельно с этими «газетными» текстами Стратановский начал писать и другую, будто бы противоположного рода поэзию: переложения библейских историй, эпизодов из эпоса «народов СССР» (якутского, бурятского, нивхского). Две этих линии только по видимости противостоят друг другу. Древность вызывается из глубины, герои писания пристрастно допрашиваются, заново оцениваются современным человеком с его новыми моральными принципами. Копошение современности, напротив, норовит утонуть в веках, измеряется эпическим временем. Эти временные полюса стягиваются друг к другу. Прошедшее и настоящее вместе взвешиваются на весах проклятия и оправдания.

Поэзия Стратановского сформировалась в атмосфере духовных поисков ленинградского подполья. Она связана с вопросом о возможности новой, не официозной христианской культуры. Однако сама религиозность Стратановского сильно отличается от поэтической веры его друзей — Елены Шварц, Олега Охапкина. Здесь нет личного спасения, интимной связности с Богом, как нет ничего личного. Его Россия пребывает в некоем ветхозаветном времени. Бог карает, выводит из плена, чтобы бросить в следующие испытания. Он неявлен, достоверны только боль и насилие, происходящие с его ведома. Такой Бог — почти что циник. И циником становится любой верующий в него. Главная фигура поэзии Стратановского — пророк. Но это не пушкинский, романтический пророк, вдохновенный проводник неземного слова. Это пророк-стоик, причастный божественному насилию и готовый поведать о нем.

«Дело богинь зарубежных — / выставлять непристойные прелести / Мраморным мясом кичась, / и в ночной, непредвиденный час / К нам приходить в общежитие, / забираться в постели, / под простыни, / Пальцами мрамора наглого / щекотать неокрепшие члены / Потных мальчишеских тел // Мы отомстим этим бабам, / богиням, раздетым бесстыже / Правившим в Риме, в Париже / сотворившим науки для греков / Будет великий реванш: / Сбросим на чистую землю / кирпичами побьем истуканш»

Журнал «Коммерсантъ Weekend» №18 от 07.06.2019

Сергей Стратановский — в числе самых значительных поэтов ленинградского андеграунда, одного поколения с Виктором Кривулиным и Еленой Шварц. Собственно, он один из очень немногих по-прежнему звучащих голосов этого поколения. Новое собрание, составленное им самим, связывает поэтический XX век с XXI и позволяет адекватно оценить важность этого голоса.

Первые тексты «Изборника», написанные на рубеже 1960–1970-х, задействуют ритмы, связанные с обэриутской просодией: «Она — Эриния, она — богиня мести, / И крови пролитой сестра. / И она в курортном месте / Появилась неспроста. / А мы — курортники, мы — жалкие желудки, / Населяя санаторий, / И жуя как мякиш сутки, / Ждем таинственных историй». Свой основной, ни с кем не делимый ритм Стратановский обретает навсегда в середине 1970-х — первое стихотворение в книге, написанное в этой манере, посвящено памяти Леонида Аронзона:

Подпись железом,
                         железом судьбы, облаков
Выстрел в себя на охоте
                     в день листопада промозглого,
ржавого, в кровоподтеках.
Слышишь, звенит в тумане
                     в полдень охоты безлюбой.
Видишь, как пулей — ранен,
                          падает лист бледногубый,
На бессмертную почву,
                          в день судьбы,
                          в день охоты смертельной.

В этом тексте уже есть важнейшая отличительная особенность поэтики, на которую обращает внимание автор предисловия Андрей Арьев: «синтаксическая инверсия», при которой эпитеты перемещаются в конец строки, что сообщает речи «своего рода былинный регистр». Эта особенность действительно делает Стратановского поэтом-историком. Вот мой любимый пример, где скорбная вовлеченность скрыта за плавной, как бы безличной констатацией, — стихотворение «Посещение императором Николаем II Русского городка в Царском Селе 12 февраля 1917 года»:

В Теплых сенях Государь император увидел
На стене изреченье о нашем грядущем спасенье,
Изобилье плодов,
                              изобилье цветов многокрасочных,
Кистью умелой изображенных.

<…>
Птицы дивные
                              смирно на сводах сидели.
Царь ушел.
                              Оставалось всего две недели
До Революции русской…

Подобно Михаилу Ерёмину, еще одному выдающемуся поэту ленинградского андеграунда, Стратановский работает в пределах некоей замкнутой интонации — которая в его случае оказывается многоплановой, очень поместительной. Для условно «раннего» Стратановского характерна глухая экзистенциальность. Она черпает силы из чтения Библии и полудоступных философов (Кьеркегор, «Господень старичок» Сковорода). Она, например, связывает природную катастрофу с личной («Лето пожароопасное, гарь / Вышла за Вырицу, где-то уже у Кабралова… / Вырваться, вырваться, / зверем горящим, но вырваться, / Выпасть из зарева алого, / из судьбы, из кипящих пустот…»), а трагедию близкого человека — с жестокостью и богооставленностью времени: «Слишком крепко он верил, — / сказал атеист-психиатр, — / <…> Бог ему не помог, / но не боги, а вы виноваты — / Проморгали психоз…»

Позже оказывается, что размышления о фатуме русской истории, который чем ближе к современности, тем удушливей, подготавливают почву для поэтического макабра, фантасмагории. Если «дух Суворова» — еще «надмирный дух игры», то в XX веке места для амбивалентности в стиле «начало славных дней Петра мрачили мятежи и казни» не остается: «Ягод кровь замороженных, Павлик Морозов… / Падает лес мертвяков — / Гроздья детских голов, / гроздья крови и яда, / Щепки крови и щепки богов…» Молодцеватых игр со смертью было достаточно в официальной советской поэзии, и неофициальная культура осознавала их дикость и подчеркивала, утрировала. Скажем, «Смерть пионерки» и «ТВС» Эдуарда Багрицкого вызывают к жизни стихотворение Стратановского, где он на советском материале взращивает нечто целановское:

Смерть — наш товарищ:
                              Мичурин из сада убийства,
Врач, прививающий бешенство
                              пионерчикам розовощеким,
В коже защитной чекист,
                              в прозодежде рабочий, механик…
Ширится, словно ударничество,
                              смерти служебный реестр.

Ритм, как бы сам себя ведущий, сдерживает и два постсоветских сборника Стратановского, волей истории образовавших пару: «Рядом с Чечней» (2002) и «Нестройное многоголосье» (2016). Безусловные гнев и стыд, которые поэт испытывает, думая о двух войнах — чеченской и украинской, — в стихах претворяются в псевдоцитаты, где сарказм неотделим от трагизма: «Церковь сказала: „Воины, чада мои, / Уничтожайте нещадно врагов веры нашей, / Как собак одичалых, уничтожайте, / А про Христа милосердного / мы беседу начнём, как вернетесь / С поля смерти — калеками“»; «Приезжайте артисты — пойте, пляшите в Донецке. / Гонораров не платим, зато пострелять разрешим». События последних лет как бы подтверждают все, о чем Стратановский мрачно догадывался: пафосно-мессианские разговоры соседствуют с кровавым безумием (характерное стихотворение 2000-х — «Воспоминание о занятиях по гражданской обороне в Эрмитаже). Подлинное же величие — дающее в том числе и право на жестокость — остается в далеком прошлом, во временах библейских событий и северных мифов. Недаром в своем лучшем сборнике 2000-х, «Оживлении бубна», Стратановский обращается к мифам карелов, зырян, мари, якутов, нивхов. Шаманские монологи, воспроизводимые Стратановским, предлагают иную логику отношений с миром. Экологическую и экономическую честность, которой всегда кладет конец появление истории:

Зло, причиненное морю
                              и Старухе моря,
Той богине дряхлеющей...
                              Гибель ее тюленей
Мучит нас, убивающих...

Мы вернем ей их головы,
                              мы вернем ей их души тюленьи.
Будем бить в наши бубны
                              и прощенья просить у богини.
Рана моря кормящего
                              в нас сегодня болит, не щадит.
Как иначе залечишь?

Стратановский прекрасно понимает, что эта логика уходит навсегда или уже ушла; его «оживление бубна» — в каком-то смысле работа доктора Франкенштейна. Но он же помнит, что «чебоксарский бухгалтер — / потомок Атиллы великого / И Кримхильды германской». И этой сложной генетике должна соответствовать поэтика.

«Горький»