Роман Шмараков о своем художественном творчестве распространяться не любит, об отдельных произведениях отзывается критически, однако в последние годы книг появляется все больше, и в самой новой из них вы найдете собрание рассказов, написанных за последние двадцать пять лет. Мы к Роману Львовичу относимся предвзято, поскольку он нам очень нравится, поэтому будем немногословны: рассказы прекрасные, похожие понемногу на все, чем увлекается автор: на античную прозу, возрожденческую новеллистику, А. С. Пушкина и т. д. Большого жизнеподобия и назидательности искать в них не стоит, это упражнения в стиле и искусство ради искусства, а не очередная попытка осчастливить читающую публику откровениями разного рода, что многим придется не по вкусу, а многим — наоборот.

Источник

Роман Шмараков известен и как писатель, и как переводчик позднеантичной и средневековой литературы; его книги хочется не просто отнести к изящной (и даже очень изящной) словесности, но и назвать воскрешаемой на глазах литературной историей. Он один из немногих сегодня авторов-формалистов, находящих удовольствие в оттачивании приёма. Бартовское «удовольствие от текста» — это как раз о Шмаракове, но удовольствие это не для всех. Пародийный стернианско-готический роман «Каллиопа, дерево, Кориск», квазидетектив «Автопортрет с устрицей в кармане», декамероноподобная «Книга скворцов» или античный роман становления «Алкиной» — всё это требует от читателя не столько обширных гуманитарных познаний (хотя они совсем не повредят), сколько готовности сыграть в неспешную и сложно устроенную игру. Собрание повестей и рассказов «Немного чумы», пожалуй, самая доступная книга Шмаракова (за исключением разве что «Книжицы наших забав» — компендиума средневековых курьёзных историй). Не только потому, что сюда входят короткие вещи, но и потому, что вещи это очень различные. Постоянная смена эпох, темпов повествования, уровней детализации — всё это тренирует и удерживает читательское внимание. Тут есть и ренессансная новелла, и мистическая повесть в духе «Портрета» Гоголя (Шмараков вообще любит рассказывать о живописцах), и фантастический рассказ о возмущённом покойнике, чей скелет приняли за кости динозавра. 

Частый приём Шмаракова — вставной сюжет, уводящий читателя боковой тропой и потом возвращающий в основное время текста. Тут, разумеется, вспоминается мировая классика — от «Золотого осла» до «Дон Кихота» и едва ли не рекордной по этой части «Рукописи, найденной в Сарагосе». Но в прошлые времена вставная новелла была законом жанра: она сообщала сюжету перспективу или иллюстрировала положения основного текста. У Шмаракова она работает на ощущение разъятого, непрозрачного, хаотического мира. Она, да, что-то иллюстрирует, но почти всегда нелинейно. Иногда она даже опровергает ранее сказанное. Так, в рассказе «По безводным местам» (искусной стилизации филологической статьи, доказывающей литературное убожество латинских текстов начала X века) вроде бы ни к селу ни к городу приведённая анонимным монахом притча о глупце, который испугался за своих лошадей, — самое яркое место, порождающее больше всего толкований. В небольшой повести «Граф Валериан Зубов в конце октября 1794 года» история этого генерала, потерявшего ногу при подавлении восстания Костюшко, хорошо вписывается в атмосферу грязи и неразберихи военной Центральной Европы XVIII века — и контрастирует с жизнеописанием короля Германии Фридриха II и его потомков: странным образом сложное сплетение средневековых интриг и походов кажется на фоне новейшей истории верхом упорядоченности, и рассказчику доставляет явную радость перемещаться из одного времени в другое время, из одного стиля в другой стиль. 

Собственно, напряжение, возникающее между неразберихой и упорядоченностью, пустяком и возвышенностью, — основная движущая сила этой прозы. Зачастую Шмараков полагается на сюжеты, типичные для средневековых нравоучительных рассказов (exempla), но прямого нравоучения здесь нет. Исходная ситуация, пройдя сквозь череду эпизодов, разрешается каким-то удивительным способом (как в рассказе «Чудо святого Григория Великого», где толпа, взбудораженная чередой глупых и не бескровных происшествий, требует воскресить доброго императора Траяна) — или с фабульной точки зрения не завершается ничем, но герой получает некий с трудом формулируемый опыт, обогащает своё знание о мире и надеется больше ничего такого не переживать. Дополнительная острота — в том, что Шмараков создаёт велеречивые периоды, дышащие роскошью классической прозы. Вот пример из рассказа «В час полночи»: 

Вдруг какой-то сад поднялся справа при дороге. Подстегнув Гальвину перескочить мелкую канаву, NN поехал краем сада, заглядывая под его полог. Чредою шли яблони, чертя по волнистой траве согбенными ветвями, как задумавшийся рыбак водит удою по воде. Невольно NN залюбовался сим великолепием, сей глубоко уходящею тишиною. Приманчивые чародейства виделись ему; в извивах коры, вспыхивающих солнечными лучами, мелькали смеющиеся женские лица. Дятел порхнул на старый ствол и заскакал, ударяя полуотверстым клевом; поднятые брови придавали ему вид удивления. Стукнувшее в землю яблоко вспугнуло его: он фыркнул крыльями и, глубоко ныряя в пышном сумраке сада, унёсся в его колеблемую глубь.

Такая глубина подробностей приличествует роману на несколько сотен страниц, в действительности же весь рассказ — пусть и разбитый на главы, но краткий эпизод. Соседний рассказ «Чужой сад» также даёт нам эпизод, описанный добродушно-ироническим слогом «Повестей Белкина». Фабула его нарочито незначительна (герой вынужден заехать в гости к незнакомому генералу, который радушно его принимает) — но вся прелесть кроется в деталях, таких как язвительные пометки генерала на полях сочинений Ларошфуко; внезапно перед нами открывается окно в тот мир, где русский генерал старых понятий и французский моралист XVII века принадлежат к одному интеллектуальному контексту, и этот контекст гораздо прочнее, чем нынешний, когда любого современного мыслителя можно прочитать и прокомментировать в два-три клика. Русская провинция в шмараковских рассказах кажется краем, где этот старинный контекст или даже самый язык описания сохраняется, как реликтовый лёд в полярных лунных кратерах. Прозаическая машина замедляется, почти как лошадь из одноимённого рассказа, имеющая скверную привычку останавливаться на месте. Впрочем, стоит читателю привыкнуть к этому темпу, его подхватывают новые течения из первоисточника традиции: приключения героев античной истории о походе семерых против Фив, причём предварительно прошедшие сквозь творческое сознание христианского Средневековья (древнегреческие герои здесь молятся Богу и ночуют в рыцарских замках); нечто вроде фаблио о находчивом крестьянине, продавшем душу дьяволу; анекдотический комментарий к нескольким строкам «Божественной комедии» и так далее. 

Чудеса здесь совершаются в порядке обыденности — причём и в эпоху Возрождения («Экзорцист»), и в наши дни, лишённые флёра «благородного слога» и «зарубежной литературы» («Чумной столп»). Кажется, Шмаракову удалось в своём сборнике построить дорогу между классической мистикой и современным магическим реализмом — дорога эта извилиста, и во многих её местах путнику захочется остановиться, даже если поблизости не видно камня с надписью «Sta viator».

Источник